Ксения Лученко 
«За лесами, за морями»

...До самого отъезда из Москвы я все хотела съездить в Мамонтовку, пройтись по Центральной улице, посмотреть, что осталось от того «нашего» дома. Теперь это район разросшегося Пушкина, кругом многоэтажки и торговые центры. Но мне казалось, что впереди много времени — еще успею, будет дел поменьше, погода получше. Не успела.

Теперь любая моя попытка попасть домой — хоть в Мамонтовку, хоть в свою квартиру на Плющихе, где выросли мои дети, хоть в деревню в Калужской области, где родители купили дачу в 90-е и с тех пор мы там жили каждое лето, — будет выглядеть как возвращение в Москву Навального — паспортный контроль, полиция, наручники, автозак, СИЗО. Только без журналистов и видеокамер. Это нелепое сравнение — кто я и кто Навальный? — но такова единственная существующая визуализация этого сценария. После смерти Навального ненависть к нему рассыпалась на всех нас, как осколки зеркала тролля в «Снежной королеве». Мне так странно применять это к себе, что я даже уточнила у своего адвоката: «А если бы я приехала, меня бы вот так и взяли — прям на паспортном контроле? Но это же дичь какая-то, не?» Она кивнула, а в следующую секунду ее глаза расширились от ужаса: «Но ты же не собираешься? Скажи, что не собираешься?!»

Я, конечно, собираюсь, — стоит мне устать, сильно расстроиться, заболеть, у меня сразу включается автопилот «домой» и ищет-ищет-ищет направление, но не может найти, так мы с ним и висим часами: хочу домой, а туда не попасть, дом за лесами, за морями, за высокими горами. Но ведь все герои, о которых я читала долгими каникулами у бабы Дуси на терраске, пройдя испытания, приходили домой — Кай и Герда, Фродо, дети капитана Гранта.

В немецком языке есть несколько слов, которые означают «родина» — торжественное Vaterland, отечество, страна предков (маскулинное, в отличие от английской Motherland), которое почти перестали использовать после Второй мировой, кроме как в идеологически нагруженной риторике, и мягкое Heimat, от heim — дом, home. Вот эта Heimat очень осязаемая, чувственная, — пространство, где ты свой, где тебе не нужно ни к чему привыкать и ничего осваивать. Дом-родина, Heimat — это квартира, где я выросла, и та, где жила последние двадцать лет, моя школа, универ на Моховой, лавочки на бульварах, «Вкусвилл» на углу, каток в Парке Горького, Киевское шоссе по дороге на дачу, дома-пятистенки вдоль дорог, обочины, где бабульки осенью ведрами продают яблоки и картошку, туман на поле за домом в деревне, стук дятла по сосне на рассвете, силуэт кота в окне, когда вечером спешишь к нему с работы наискосок по двору.

Но это дом-оборотень. Он убьет меня, как только я к нему приближусь. Этот дом как Кронос, пожирающий своих детей. Как в фильме ужасов: успеть добежать до безопасного места, туда, где даже наощупь не оступишься, не схватишься за пустоту, где свой запах. Захлопываешь за собой дверь в темную комнату, а на кроватях не бабушка с бабой Дусей, а менты в балаклавах наручниками поигрывают. Heimat: и травинка, и лесок, в поле каждый колосок — вдыхаешь это разнотравье, и тут же отек Квинке. Притяжение дома, тоска по нему — это влечение к смерти, фрейдовский танатос. Бездомность теперь — единственный способ выжить: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их...»