авторы
Полина Аронсон, Евгений Бабушкин, Полина Барскова, Дмитрий Быков, Илона Волкова, Дмитрий Глуховский, Егана Джаббарова, Антон Долин, Мария Землянова, Олег Кашин, Николай В. Кононов, Вадик Королев, Елена Костюченко, Станислав Львовский, Денис Ларионов, Ксения Лученко, Павел Михеев, Лёша Палкич, Александра Петрова, Анастасия Режепп, Александр Родионов, Владимир Сорокин, Елена Фанайлова, Михаил Ямпольский
о книге
Сейчас время, когда многим приходится искать свой дом заново, склеивая его образ в декорациях чужих городов и незнакомых улиц. Это больно, но надежда — вот она, в этой книге. Ответ на вопрос, где же теперь мое место, ищут (и находят!) Дмитрий Глуховский, Полина Барскова, Дмитрий Быков, Михаил Ямпольский, Полина Аронсон, Елена Костюченко, Антон Долин, Елена Фанайлова… «Эпоха тотальной бездомности» (по выражению составителя Зинаиды Пронченко) собрала под одной обложкой 24 очень разных автора. Все они говорят о доме. Потеря дома, мечта о доме, поиск, обретение дома, память о том доме, что остался за морями, за горами.
Сборник «Номер дома» — коллаборация издательства Vidim Books, издания Republic и литературной мастерской «Странные люди». Рассказы и откровенные эссе объединены больной и животрепещущей темой, разделившей людей на бежавших, уехавших и оставшихся. Завершает книгу новая пьеса Владимира Сорокина «Фиолетовый снег».
Сборник «Номер дома» — коллаборация издательства Vidim Books, издания Republic и литературной мастерской «Странные люди». Рассказы и откровенные эссе объединены больной и животрепещущей темой, разделившей людей на бежавших, уехавших и оставшихся. Завершает книгу новая пьеса Владимира Сорокина «Фиолетовый снег».
«Чистым безумием можно считать надежды вернуться или прижиться, обрести себя или выдумать заново. Равно как и надежду увезти Россию в чемодане или, напротив, избавиться от корней вместе со сданным паспортом. Но безумной затеей кажется и продолжать жить без всякой надежды. Эта книга — попытка каждого из авторов протянуть руку тебе, дорогой читатель. Потому что оставаться в плену прекрасных иллюзий и ужасных обстоятельств вместе — все же чуть легче. И да, именно из иллюзий и обстоятельств уже пятый год складывается ощущение дома. Какого-никакого».
зинаида пронченко,
составитель и автор предисловия
фрагмент книги
Ксения Лученко
«За лесами, за морями»
...До самого отъезда из Москвы я все хотела съездить в Мамонтовку, пройтись по Центральной улице, посмотреть, что осталось от того «нашего» дома. Теперь это район разросшегося Пушкина, кругом многоэтажки и торговые центры. Но мне казалось, что впереди много времени — еще успею, будет дел поменьше, погода получше. Не успела.
Теперь любая моя попытка попасть домой — хоть в Мамонтовку, хоть в свою квартиру на Плющихе, где выросли мои дети, хоть в деревню в Калужской области, где родители купили дачу в 90-е и с тех пор мы там жили каждое лето, — будет выглядеть как возвращение в Москву Навального — паспортный контроль, полиция, наручники, автозак, СИЗО. Только без журналистов и видеокамер. Это нелепое сравнение — кто я и кто Навальный? — но такова единственная существующая визуализация этого сценария. После смерти Навального ненависть к нему рассыпалась на всех нас, как осколки зеркала тролля в «Снежной королеве». Мне так странно применять это к себе, что я даже уточнила у своего адвоката: «А если бы я приехала, меня бы вот так и взяли — прям на паспортном контроле? Но это же дичь какая-то, не?» Она кивнула, а в следующую секунду ее глаза расширились от ужаса: «Но ты же не собираешься? Скажи, что не собираешься?!»
Я, конечно, собираюсь, — стоит мне устать, сильно расстроиться, заболеть, у меня сразу включается автопилот «домой» и ищет-ищет-ищет направление, но не может найти, так мы с ним и висим часами: хочу домой, а туда не попасть, дом за лесами, за морями, за высокими горами. Но ведь все герои, о которых я читала долгими каникулами у бабы Дуси на терраске, пройдя испытания, приходили домой — Кай и Герда, Фродо, дети капитана Гранта.
В немецком языке есть несколько слов, которые означают «родина» — торжественное Vaterland, отечество, страна предков (маскулинное, в отличие от английской Motherland), которое почти перестали использовать после Второй мировой, кроме как в идеологически нагруженной риторике, и мягкое Heimat, от heim — дом, home. Вот эта Heimat очень осязаемая, чувственная, — пространство, где ты свой, где тебе не нужно ни к чему привыкать и ничего осваивать. Дом-родина, Heimat — это квартира, где я выросла, и та, где жила последние двадцать лет, моя школа, универ на Моховой, лавочки на бульварах, «Вкусвилл» на углу, каток в Парке Горького, Киевское шоссе по дороге на дачу, дома-пятистенки вдоль дорог, обочины, где бабульки осенью ведрами продают яблоки и картошку, туман на поле за домом в деревне, стук дятла по сосне на рассвете, силуэт кота в окне, когда вечером спешишь к нему с работы наискосок по двору.
Но это дом-оборотень. Он убьет меня, как только я к нему приближусь. Этот дом как Кронос, пожирающий своих детей. Как в фильме ужасов: успеть добежать до безопасного места, туда, где даже наощупь не оступишься, не схватишься за пустоту, где свой запах. Захлопываешь за собой дверь в темную комнату, а на кроватях не бабушка с бабой Дусей, а менты в балаклавах наручниками поигрывают. Heimat: и травинка, и лесок, в поле каждый колосок — вдыхаешь это разнотравье, и тут же отек Квинке. Притяжение дома, тоска по нему — это влечение к смерти, фрейдовский танатос. Бездомность теперь — единственный способ выжить: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их...»
22,10€ 26,00€







