об авторе
Андрей Иванов родился в Таллине в 1971 году, окончил Таллинский педагогический университет и долго путешествовал по Скандинавии. Его личный опыт и странствия легли в основу скандинавского цикла романов «Путешествие Ханумана на Лолланд», «Бизар», «Исповедь лунатика» и др. Лауреат премии им. Марка Алданова, «Русской премии», фонда «Капитал культуры Эстонии». За роман «Харбинские мотыльки» удостоен премии «Новая словесность» («НОС», 2013). Финалист «Русского Букера» 2010 и 2013 годов. В 2016 году награжден министерством культуры Эстонии государственной премией за выдающиеся творческие свершения. Прозу Андрея Иванова перевели на эстонский, финский, английский, французский, немецкий, латышский, словенский и македонский языки. Живет и работает в Таллине.
о книге
Безумие творится среди русских эмигрантов в Таллине 1920–1930-х годов, тогда он назывался Ревель. Выброшенные за край жизни Страной Советов, они тоскуют по родине, от которой остается «связка анекдотов». И ищут в маленькой Эстонии работу, деньги, хлеб, кокаин, новую идеологию, новую нормальность, себя... Здесь же зарождается, еще до Гитлера, убогий русский эмигрантский фашизм, такой же мелкий и мерзкий, как мотыльки, прибывшие в посылке от китайских идейных соратников. Но фашистские мотыльки оказываются обычной молью, пожирающей лучшее, что есть у человека, надежды идут прахом, а светлое будущее обрывается «в одно лето», в 40-м году.
«“харбинские мотыльки” вернули к жизни тот кусок нашей общей истории, о котором мы или не знали, или не обращали на него внимания. несмотря на то что действие книги обращено в прошлое, ее интонация очень современна: это ощущение тихой, ледяной истерики, которое знакомо почти каждому из нас».
галина юзефович,
литературный критик
фрагмент книги
25.07.26, Ревель
Я полагал, что заикаюсь и спотыкаюсь на каждом шагу оттого, что все эти годы меня держало костлявой рукой прошлое, но всё гораздо сложнее. Здесь чаще идут дожди, и эти дожди несравнимо более меланхолические, нежели наши. Там они шли для всех, а тут как будто только для меня. Играют опьяненные опиумом пианисты, каждый свою грусть мне вбивает клавишами в душу, только мне! Но, может, потому там они были «для всех», что остро проникаться ощущением дождя я научился в гимназии? Прошлое, конечно, тут, а не там, только теперь не тяготит, держит оно меня ради уготовленного будущего, возможность которого созревает по мере преодолевания силы тяготения. Превозмогая в себе прошлое, оставляешь его за звонко захлопнутой дверью — «освобождаясь умом», становишься другим человеком.
...
возвращаюсь к этой записи через месяц: Я долго не мог понять, почему я не чувствую — все-таки надо сказать: не проникаюсь до конца чужбиной, а как воздушный шар, заякоренный временным видом на жительство (в ожидании гражданства — сколько лет еще ждать? Et alors? что изменится?), болтаюсь тут, как Петрушка. Так вот, однажды, после нескольких бессонных ночей (сильно болела голова), я пересматривал этими ночами работы отца, перечитывал «Двойник», заглянул в «Портрет», всплывали воспоминания — отделил всё дорогое, отрешенно увидел себя как незнакомца и понял: Петербург был и остается городом, который фотографировал отец, который описали Достоевский, Гоголь, Пушкин, Блок, Белый, этот город населен персонажами, которые срослись с моей душой (они и есть я, или — там мое море, из которого происхожу, как рептилия), Петербург описан красками, слоями слов, а Ревель нет (призрак Петра, Екатериненталь, Морская крепость, Бестужев-Марлинский — вчерашние знакомства, а не друзья с детства), Ревель для меня пока не описан, и потому это город-призрак. Я тут как проездом.
взгляните на другие книги:
