— Плохо ей, — прокурлыкала соседка, которая в это, катино, время с завидной регулярностью спускалась вывести шпица, — не нравится ей, тошнит ее, а мы все равно даем, потому что лю-у-у-убим!
Белоснежная мордочка шпица, вся перемазанная конфетой, дергалась из стороны в сторону, и дергались тяжелые веки соседки, покрытые ярко-голубым, с перламутром, и дергались в такт подергиваниям скрипящего лифта ее выбеленные кудряшки, и Катя думала: «Жизнь бессовестнее литературы», а еще думала: «Убью».
— Я доложу, — просипела Катя.
Лифт грохнулся об пол (показалось Кате) и обернулся сценой, занавес открылся, два похмельных зрителя шевелили тяжелыми веками (вот же), смотрели на них. Соседка поняла сразу и сразу же перешла на визг, от которого шпиц яростно заболтал ножками и сблевнул коричневое соседке на рукав, а лифт попытался схлопнуться и исчезнуть, но не тут-то было (нога в немыслимо общем квадратном тапочке на разделительной полосе). Катя сука. Катя пусть докладывает кому хочет. Катя сука. Катя не понимает, с кем дело имеет.
До метро Катя дошла как железная, а на чудом опустевшем сиденье обмякла, и из-под очков потекло, но тут же пробрался к ней оказавшийся почему-то в ее вагоне Кирилл (бессовестнее литературы!) и заговорил с ней ласково-ласково, и она гордо рассказала, что теперь эта тварь, небось, дважды подумает, прежде чем кормить собаку шоколадом, но трясло страшно, и когда она поднялась выходить на Университетской, Кирилл крепко обнял ее за плечи, и так пошли, и стало трясти еще сильнее.
Кирилл рассказал Казанской, с какой-то тихой гордостью, и Казанская сказала: «Вот же живы сталинские соколы, боюсь таких до усрачки, я бы рта раскрыть не смогла». «Да я задохнулась», — сказала Катя, но Казанская уже куда-то уплыла по коридору, а появилась Настя Коль, и Кирилл сказал: «Расскажи ей».
Лежали вечером хорошо, перебрались с кровати на диван и тихо дали свету уйти, и тут пришлось пойти открывать дверь.
Не было на этой женщине ни теней, ни красной помады, сухие волосы были забраны гладко назад, и светилась сквозь них розовая шелушащаяся кожа, но все еще удушающе пахло от женщины наглыми, жадными духами.
— Не доносите, — глухо сказала она, глядя в пол. — Никого же нет у меня, одна я с ней, без нее мне… И сын в квартире зарегистрирован из Подольска… А вот проверят…
Катя хлопнула дверью и села на кожаную скамеечку, которую когда-то купил дед — чтобы достойно завязывать шнурки, не корячиться. Кирилл гладил большой стопой ее голую стопу, но вдохи — хриплые вдохи — переполняли Катю, а выдохи не получались, и постепенно становилось темно, и лифт ехал вниз, вниз, вниз.
